Любовь к Родине

 

Однажды в одной стране случилось большое Горе. Произошел взрыв, тысячи людей погибли, и еще тысячи людей объединились в своей беде настолько, что они держат друг друга за руки уже много лет. И весь мир, когда речь заходит об этом Горе, тоже держит их за руки.

 

Президент этой страны был очень разозлен (по крайней мере, так говорят), потому что Горе случилось по вине чужих людей, которые совсем не похожи на жителей этой страны: у них черные, как гниющие вишни, глаза, лица они прячут в бороду и верят в другого Бога. Верят настолько сильно, что на земле уже пролилось немало крови и слез только лишь из-за этого.

 

По всей стране собрали самых молодых, сильных и крепких парней, которые отправились навстречу к черноглазым врагам — рушить их дома, насиловать их женщин и стрелять в их детей, чтобы дать им почувствовать ту любовь, которую они испытывают к своей земле, и ту боль, которую им причинили.  А  матери и жены остались ждать и молиться своему Богу, по-прежнему держась за руки.

 

И вот теперь представьте, какая это сильная любовь, ведь война продолжалась семь лет и унесла 4 488 человек, и это только со стороны нападавших. Однако они смогли доказать свою любовь, потому что они протоптали всю страну, залили ее своим потом и впечатали в бесплодную желтую пыль следы своих сапог.  Число жертв среди черноглазых людей сосчитать невозможно; говорят, их сотни тысяч. Видимо, их Бог более суров.

 

Мораль: даже если ты очень сильно веришь в своего Бога и у тебя есть самолет, не надо убивать тысячи людей. Просто люби свою Родину, мирно и нежно: рожай детей, сажай деревья, собирай плоды. Чтобы люди могли отпустить руки и стать свободными.

 

 Любовь к женщине

 

 — Да, Андрюх, в пятницу едем. Да. Ды конечно, в понедельник отгул, так что мы как раз успеем. Давай, до связи.

 

— Лен, кофе принеси мне! Что-то еще я хотел… Документы по поставщикам передал…

 

- Леееен! Ты документы по поставщикам переделала? Ну а чо сидишь, отдай тогда переделанные Славе, пусть развозит, а копии мне. И кофе принеси уже.

 

Скорее бы пятница. Едем с Андрюхой в Раменское, к брату. Давно не были, как мать умерла, так и не были…

 

В дверном проеме показалась Лена. Ходячий секс. Сиськи, губы, волосы. Но не поэтому брал,  — и впрямь сноровистая. И опыт хороший. Наклонилась над столом, рискует сильно, сейчас вся эта прелесть буде лежать на столе рядом с чашкой. Кофе в студию! — Нелепо пошутила и сама себе чуть гнусаво захихикала.

 

Лен, когда уже мы с тобой воплотим наш общий сон про Пальму де Майорку? Там я буду пить нектар твоих зеленых глаз и мазать твою спину сметаной…

 

Она ничего не ответила, только криво ухмыльнулась и уплыла в недосягаемые дали соседнего кабинета, где все остальные десять человек — штат кампании — имели удовольствие наслаждаться Лениной русалочьей грацией с девяти утра до шести вечера по будням.

 

Гррррр. Гррррррррр. На столе завибрировал телефон.

 

— Да, Маш. Кефир? А еще что? Подожди, запишу. Давай говори. Хлеб и бананы? Понял. Ладно, заеду. До вечера. Вздохнул и улыбнулся. — Обещала запеканку картофельную на ужин.

 

Любовь Николаевна

 

Любовь Николаевна живет одна в маленькой хрущевке в Мурманске.  Сестра Наталья отговаривала уезжать из Москвы, жалела проданную квартиру, доставшуюся от отца-ветерана. Однако потянуть ее одной Любови Николаевне было не под силу. Попыталась было сдавать комнату, но не смогла ужиться с посторонней девчонкой, студенткой какого-то нового ВУЗа.  В итоге решилась и,  наконец, и подала объявление на продажу или обмен с доплатой. В Мурманске Ляля,  подружка по техникуму, помогла найти подходящий вариант. Тяжело было конечно привыкать к новому дому и к неуютному, чужому городу, но ничего, обжилась. Через два квартала — парк, там можно на лавочке очень мило посидеть. Хлебный совсем рядом, в соседнем доме, на рынок, правда, далеко ездить, ну так туда раз в неделю. А иногда Лялин сын подвозит.

 

По вечерам Любовь Николаевна включает телевизор и начинается сеанс: сериал про бродячий цирк по четвертому каналу, потом сериал о декабристах по второму, потом новости девятичасовые по первому. Топят плохо, Любовь Николаевна кутается в серую пуховую шаль, штопает во время просмотра чулки. Телевизор старый, рябит.  Куплен в 73-м для мамы, на юбилей. Мамы давно уже нет, а телевизор остался. Рябит вот только. Из телевизора на Любовь Николаевну смотрит серьезный президент, озабоченно играет бровями. Он обещает открыть новые школы, поднять зарплату учителям и пенсию ветеранам. Любовь Николаевна верит ему. Кутается в шаль, — топят неважно, — и верит. Телевизор рябит.

 

Любовь к матери

 

Я помню, что каждый год все мое детство мы ездили на эти горные курорты, то в Австрию, то во Францию. Отец потягивал виски со льдом и предпочитал ставить на черное.  Мама без конца флиртовала с крупье и танцевала с офицерами. Она тогда была совсем юной, не менялась с годами почти.  Это уже потом, когда мне было 16, а испанское наше имение было продано за долги, она сдалась совсем, перестала скрывать свою страсть к морфию.  И потом, когда сорок лет спустя я буду держать ее сухую тонкую руку в доме престарелых во Франкфурте, она признается, что никогда не любила моего ворчливого и тучного отца. Зачем? Уже совсем неважно это теперь, здесь, в этом большом просторном холле, наполненном птичьими голосами брошенных стариков.

 

Отец боролся с ее разрушительной привычкой долго, двенадцать лет. Наверное, нет ни одного города в Европе, чью клинику не посетили бы родители в тщетных попытках отучить маму от проклятых таблеток.  Наконец он совсем сник, состарился и пустил себе пулю в лоб июльским рассветом, чтобы не видеть, как лучших его скакунов распродают за гроши и увозят в Америку.

 

Я сейчас живу в Женеве, на радость туристам рисую танцующие пары, освещаемые фарами проходящих трамваев, раз в два месяца езжу к маме во Франкфурт. Всегда везу ей черешню в бумажном кульке и пончики из кондитерской на углу.

 

Любовь к искусству

 

Душный маленький зал темен и битком набит народом. В пятницу здесь всегда так, — все знают, что придет пожилой голубоглазый тапер и будет импровизировать два часа подряд.

 

В помещении сильно накурено, но никого это не смущает.  Пятница — магический день. Пятничным вечером, около восьми, здесь собираются все. Семейные пары средних лет (обычно на ней платье темного бархата, на нем — очки в роговой оправе. «Дорогая, что ты будешь пить?» — спросит он. — «О, только не из этой ужасной посуды. Разве что рюмку хереса»).  Клерки, однажды зашедшие на кружку пива вечером после смены и случайно услышавшие его пронзительную и немного нервную игру; развязные матросы в клешах цвета ночного неба и проститутки с напомаженными губами, оставляющими кровавые следы на папиросах и мутных стаканах; уличные воры в пыльных сапогах и полицаи в штатском.

 

Сегодня особый день — пятница. Сегодня пожилой тапер с голубыми глазами снова, как каждую пятницу последние двадцать лет, будет играть в этом богом забытом прокуренном баре. Для них.

 

Автор: Анастасия Кравченко