Часто ли так бывает, что человека убивают в шесть часов вечера на тихой улице, когда еще светло, и люди как раз выходят из офиса, чтобы отправиться домой, варить сосиски и делать уроки с детьми?

 

Наверное, нет.

 

Меня убили в шесть часов вечера на тихой улице, когда еще светло. Я тоже шла домой из офиса. По пустырю, где бетонные заборы разрисованы граффити, и в дорожную пыль втоптана оброненная кем-то рабочая перчатка. Всегда одна.

 

Убили, но не до конца.

 

Я иду вдоль складских помещений, где, кажется, давно уже никто ничего не хранит. Ржавые куски арматуры дополняют гранжовый пейзаж.

 

Сзади на мою голову обрушивается удар. Я падаю. Чувствую боль в районе ребер и живота. По виску щекотно бежит влага. Я перестаю чувствовать и вижу темноту. Она движется и пульсирует красным.

 

Я резко, толчком, просыпаюсь от того, что кто-то пинает меня ногой. Слышу громкий, визгливый женский голос:

 

— Алкашка, наверное. Вся перемазалась. Поупьются, потом головы себе разбивают. Что за страна… Давай ее что ли оттащим в сторону, что валяется посреди дороги.

 

Я пытаюсь возразить, но язык распух и не слушается меня, выходит только мычание, подтверждающее предположение о моем пороке.

 

— Валь, а может, скорую? — с сомнением спрашивает теткин спутник.

 

— Да еще чего. С бомжами возиться. Смотри, грязная вся, в пыли валяется. Оборванка. Молодая совсем, куда родители смотрят. Понарожают уродов…

 

Мне все равно, что она говорит. Мне очень больно, но нет сил плакать или кричать. Мое тело мне не принадлежит.

 

Я снова перестаю слышать и проваливаюсь в темноту. Мое состояние похоже на то, когда при высокой температуре ты лежишь в бреду и не можешь дотянуться до стакана с водой, и кажется, что голова горит, а все вокруг вот-вот взорвется, и ты мучаешься от того, что не можешь это предотвратить.

 

Меня снова выбрасывает на поверхность сознания, и я чувствую резкий запах мочи, хлорки и лекарств. Я с трудом открываю глаза и вижу грязный белый потолок и желтую крашеную стену. Местами краска облупилась и осыпалась. Судя по запаху, я в приемном покое какой-то больницы. Мне душно. Во рту жравь и я по-прежнему не могу говорить. Я пытаюсь повернуться, но попытка движения отдается резкой болью во всем теле.

 

Шарю рукой вокруг себя. Кажется, я лежу на кушетке, одной из тех, что стоят во всех больницах нашей страны со времен царя Гороха.

 

Я слышу голоса врачей. Я пытаюсь позвать на помощь, но могу только мычать. Где-то скрипит на старой пружине дверь, громко и резко хлопает. От этого в моей голове происходит маленький взрыв.

 

— Помогите скорее, моя дочь сломала ногу. Куда ее положить?

 

— Мужчина, очередь. У нас знаете сколько сегодня таких? — Раздраженный голос отвечает откуда-то издалека. Рядом со мной отчетливо слышатся стоны и всхлипывания.

 

— Кто последний?

 

— Я, а за мной еще женщина, она сейчас пошла на рентген.

 

— Вы можете подвинуться? У меня у дочки нога сломана. Ее бы положить.

 

— Мы тут тоже не потанцевать зашли, мужчина. Вон подвиньте пьянчужку и уложите.

 

Я чувствую, как мое тело неловко стаскивают с кушетки, при этом доставляя мне невыносимую боль. Мой кроссовок цепляется подошвой за край и спадает с ноги. Я ударяюсь спиной о стену и остаюсь в положении сидя. Я никогда не ломала ребер, но сдается мне, что это оно и есть.

 

Боль почти невыносима, но именно она заставляет меня окончательно открыть глаза и попытаться все-таки заявить о себе. Я снова предпринимаю попытку позвать кого-то, но получается только громкий стон. С трудом поворачиваю голову. Рядом со мной стоит каталка (видимо, на ней я лежала несколько минут назад), на которую теперь положили девочку-подростка лет 14. Ее голова совсем рядом с моей. Я смотрю на нее. На какое-то мгновение наши взгляды встречаются, и мне даже кажется, что она знает кто я и знает про меня все. Затем она отворачивается.

 

Мимо проходит медсестра и мне удается ухватить ее за край халата. Не зря все-таки придумали им такую униформу. Очень удобно для тех пациентов, которые лежат на полу в луже чьей-то мочи в приемном покое.

 

— Эй, это что еще… — Она резко выдергивает полу халата из моей руки. Пальцы обжигает горячая ткань. Сила трения. Физика. Никогда не понимала ее, но всегда чувствовала. — Ирина Семеновна, а эта что тут в коридоре валяется, давно привезли? Кто, чего?

 

— Не знаю кто. Документов нет, привезли часа три назад, Сергей Палыч как раз дежурство сдал. Поди разбери этих бродяжек. Сейчас с нормальными людьми отстреляемся и посмотрим. Небось, как обычно бутылку не поделили, а потом к нам.

 

Меня разбирает интерес, как я выгляжу, если уже второй раз за несколько часов меня принимают за бомжа-алкоголика. Я хочу в туалет, но понимаю, что не могу даже пошевелиться, не то чтоб встать и пойти на поиски больничной уборной.

 

Впервые за все это время, начиная с момента, когда меня ударили сзади по голове, я начинаю осознавать, насколько унизительна ситуация, в которую я попала.

 

Часто ли так бывает, что человека убивают в шесть часов вечера на тихой улице? Наверное, нет. Я не могу за себя постоять. Осознание этого — унижение номер один. На свете есть люди, — они совсем рядом, ходят бок о бок со мной, которые способны на то, чтобы ударить человека по голове, подкравшись сзади, затем сломать ему ребра, и все это ради того, чтобы забрать сумку с деньгами и телефоном. Это унижение номер два. К слову, мой телефон безнадежно стар и частично сломан, а в кошельке было триста рублей. И сейчас, сидя на холодном кафельном полу в какой-то больнице, в луже чужой и уже теперь собственной мочи, понимаешь, что самое ценное, что было в твоей старой обшарпанной сумке — это твой паспорт со слегка измятыми страницами и пятном от йогурта в правом углу на восьмой странице. И это унижение номер три.

 

Я чувствую, как защипало в носу. Я плачу, и это выходит непроизвольно. Удивительная вещь: просмотр грустного фильма, где героиня трагично погибает в конце от рака и твое избитое тело, брошенное на грязный вонючий пол приемной вызывают в организме одну и ту же реакцию.

 

Я снова отключаюсь, и снова прихожу в себя. И так несколько раз. Мне кажется, что проходит целая вечнось. Время движется вокруг меня, но для меня оно застыло. В те моменты, когда я в сознании, звуковые декорации сменяют друг друга. Вот в соседней комнате ложка звенит о края стакана. Там пьют чай и обсуждают погоду и зарплату. Вот снова прием и наплыв пострадавших. Я слышу шум машин с улицы, и то и дело скрипит дверь на пружине и громко хлопает, отдаваясь ударом в моей голове. И только по отношению ко мне ничего не происходит. Пока однажды (наверное, прошло уже 10 лет) ко мне не подходит та самая медсестра и не спрашивает, на что я жалуюсь.  Я ни на что не жалуюсь. Она неплохо сохранилась за эти годы.

 

Я с трудом разжимаю губы и очень невнятно произношу:

 

— Дайте зеркало.

 

Она в удивлении смотрит на меня, колеблется несколько секунд, но все же достает из кармана дешевую пудреницу.

 

— Из моих рук — она резко отдергивает ее в ответ на мою попытку взять зеркало в руку. Я пытаюсь поймать свое отражение. Сестра держит зеркало неровно, поэтому я с трудом разглядываю только половину того, что 10 лет назад было моим лицом. Я судорожно сглатываю набежавшую ржавую слюну.

 

Меня просят назвать мое имя и я пытаюсь его произнести. Как странно звучит собственное имя, когда ты произносишь его неслушающимся языком. Меня спрашивают, где мой паспорт и медицинский полис. Последнее вдруг страшно смешит меня и я издаю булькающие звуки, похожие на смех и на плач одновременно. Сестра брезгливо смотрит на меня. Я говорю, что меня избили и украли мою сумку, но она меня не понимает.

 

Из кабинета выходит Ирина Семеновна. Это имя олицетворено в крупногабаритной женщине лет пятидесяти пяти с короткими мелированными волосами. Она больно тыкает рукой мне в живот и ребра.

 

— Три, шесть и семь — сломано  — перечисляет она, как будто проводит инвентаризацию на складе. Склад. Тот склад, который я видела последним 10 лет назад, был закрыт и никто там ничего не считал. — Возможны внутренние повреждения в брюшной полости. Сотрясение, перелом носа… Ушибы еще на ногах, наверное, но я смотреть сейчас не стану, она вся обоссана. Скажи ординаторам, пусть помоют ее. И в пятьдесят шестую, там сейчас которые без документов. Белье не стели, вдруг у нее педикулез…

 

Спустя еще несколько лет меня резко поднимает и ставит к стене высокий тощий парень. Он моложе меня года на три. Точнее, на двадцать три.

 

— Фу, блять, Серег, когда это уже закончится. Всех кутылых на нас справляют.

 

— Ну а чо ты хотел, дедовщина, бля.

 

Я чувствую, как меня кладут на твердую металлическую каталку и везут. Ее колеса визгливо скрипят. В очень-очень медленном лифте мы куда-то поднимаемся. Парни обсуждают параллельно спецкурс по урологии и жаннины сиськи.

 

С меня снимают грязные тряпки, которые 15 лет назад были моей одеждой и ставят под душ. Два молодых мужчины брезгливо поливают мое голое тело из душа, который больше похож на огородный шланг. Унижение номер четыре.

 

После этого я еще пятьдесят лет провожу в этой больнице в палате номер пятьдесят шесть на незастеленной кушетке в казенной рубахе. Мне без наркоза вправляют нос, и я плачу два дня без остановки. Мне бреют голову в профилактических целях, чтобы я не заразила своих соседей вшами, которых у меня нет. Я не сплю ночью от дикой боли и хочу пить, но никто не догадывается оставить мне воды. Я еще пятьдесят лет провожу в этой больнице. Пока меня не находит моя мама.

 

За пятьдесят лет, что я провожу в этой больнице, я поняла одну вещь, только одну: в этой стране ты никто без клочка бумаги, на котором написано твое имя и серийный номер. Как в концлагере. Солженицын писал об этом в четырех томах, очень подробно. Интересно, Ирина Семеновна читала ГУЛАГ? А Валя, которая оставила меня валяться в пыли около заброшенного склада? А Сережа? Я читала.

 

Часто ли так бывает, что человека убивают в шесть часов вечера на тихой улице? Меня убили пятьдесят лет назад.

 

Автор: Анастасия Кравченко