Фото: Sebastiao Salgado 

Отца не было уже два дня, когда мы с Ильей осознали всю безнадежность своего положения.

 

Резкий запах ацетона, стоявший в комнате все эти дни, постепенно ушел. Простыни и смятая подушка на разобранной кровати в углу остыли. А икона со Святым целителем Пантелеимоном покрылась слоем пыли.

 

Мать заболела летом. «Бьет хондроз», — жаловалась отцу. К концу июня у нее почему-то пожелтели глаза, пропал аппетит и ходить она могла лишь с длительными передышками.

 

Пришел врач — один на всю деревню. Я видел его пару раз — толстеющий седеющий мужчина с вечно опущенными вниз уголками рта, резкими суетливыми движениями и царапающим слух голосом.

 

«Поооол-гоооо-даааа, по-моему», — зачем-то растягивая каждый слог произнес он.

 

Отец сдался и сделался сам ни свой. Готовил невкусную стряпню, следил за хозяйством, протирал полы и зачем-то читал матери Евангелие по вечерам. Будто не было ни его пьяных кулачных боев, ни беспричинных криков, ни его ночевок «у какой-то, с другой деревни».

 

Мать бесконечно тихонечко всхлипывала, отвернувшись к стенке, или, когда было не так больно сидеть, вязала шарф «для Нинки на юбилей». Будто тетка обидится, если мать умрет до ее дня рождения и оставит без подарка. Зачем-то она в этот момент пыталась напевать. Тоненьким таким голосом, срывающимся, не попадающим в ноты.

 

«Рада б я встати к свому дитяти да порядочка дати! Гробовы доски стиснули ножки — не могу протянути. Сыра мать-земля к грудям прилягла — не могу продохнути».

 

В сентябре внезапно стало лучше. Вовсю светило солнце. Бабье лето — видимо, последнее — мать приняла с достоинством. Доходила до калитки в палисаднике, садилась на лавку и пыталась улыбаться соседкам, которые приходили попричитать да поохать.

 

За неделю до конца декабря начался жар, мать металась на кровати, просила пить и шептала старику в углу, чтобы он уходил и перестал над ней смеяться. Мы притворялись, что тоже видим старика.

 

Мой старик был веселым, с туманными волосами и с одним большим зубом посередине. Мамин грозно высматривал что-то в ее желтых глазах и злобно хихикал. Мой — добродушно дымил трубкой и рассказывал о своей жизни. Мамин тыкал в нее указательным пальцем и говорил на непонятном ей языке.

 

Утром отец привез доктора, того самого, с колючим голосом. Он занес в дом кусачий морозный воздух и, бросив лишь взгляд на мать, бросил в пол: «Собирайтесь, едем».  

 

Вестей не было два дня.

 

Мы кутались в старые, мокрые от сырости одеяла, пытаясь не обращать внимания на стук зубов и урчание в животе. Остался только пустой чай да банка варенья в погребе. Но дом так занесло снегом, что пробраться туда я не смог.

 

Мне померещилось, что снаружи ходит мамин старик. Он закрыл непропорционально большой головой фонарь, бьющий тонкой струей света в окно, улыбался мне и звал куда-то. Я делал вид, что его нет.

 

Илья в силу своего двухлетнего возраста просился к маме и постоянно плакал. Укутал его в замусоленный недовязанный шарф для тетки — не думаю, что мать обидится, когда вернется.

 

Я придумал, что пока она вяжет шарф, она нас не бросит.

 

А еще она всегда говорила, смеясь: «Мне бы внуков увидеть, тогда не грех будет и честь знать».

 

А значит ей еще ого-го — целую вечность осталось.

 

Деревня наша маленькая: только старики да дети, которые, кажется, рождаются, чтобы умирать. Смышленая молодежь уезжала. «За лучшей жизнью едут, а толку, тьфу, наивные», — говорил отец, когда узнавал, что кто-то устраивал проводы.

 

«Надо тихой жизнью жить, как говорится. Какое оно счастье? Хрупкое оно, как комара придавить», — хлопал он себе по руке и сплевывал слова куда-то в сторону в разговорах с матерью.

 

Мы живем, как и все, — дом с одной комнатой и никаких планов на будущее. Я не смогу отсюда уехать — отец сказал матери, учиться немому с обычными детьми не положено, а «куда ему без образования-то».

 

Уезжать мне и не хочется, я люблю это место. Знаю, во сколько Иваныч гонит коров с поля, выбегаю ему навстречу и радуюсь, что он видит меня и всегда подмигивает. Знаю, сколько шагов разделяет наш дом и Мишкин. Это мой друг. С ним хорошо без слов.

 

Мы смотрим на облака и думаем каждый о своем. Я о том, есть ли что-то там, выше. А если есть, то мы все там окажемся? И будут ли мама с папой смотреть на нас, когда им нужно будет уйти?

 

Мишке нравится, что я молчу. Он рассказывает, как уедет в большой город, станет строить космические корабли и заберет меня отсюда. Правда я старше, и не верю ему.

 

Отец вернулся растерянный и уставший. Пах табаком, перегаром и потом. Только сейчас я заметил, как он осунулся, как неестественно очерчены его скулы.

 

«Ну что, охламоны, все...», — то ли с неуверенностью, то ли с вопросом произнес он осипшим голосом и протянул нам булку хлеба. Отвернулся к стене и закурил.

 

Илья сразу начал жевать и успокоился, а я посильнее закутался в одеяло, слушая беззвучные всхлипывания отца.

 

Автор: Аня Неретина