Фото: Стив Мак-Карри


Рассказ написан для участия в литературном конкурсе «Будущее время» и вошел в топ-100, набравших наибольшее количество баллов. 


Утро прошло сносно. Я мог бы рассказать в пошлых подробностях, но экономлю силы: с мешком на голове не поговоришь.

 

Схватили около полудня — вышел проводить Кэт и вернулся вздремнуть; тут-то и напали. Окликнули по имени, дали по тыкве и натянули проклятый мешок.

 

Возможно, так пройдут последние часы жизни — в частности, если вывернет от выпитого вчера.

 

«Дэн захлебнулся в собственной блевотине. Не такой достойный финал, но делать нечего. Старик, покойся с миром, мы тебя любим», — произнесет Финт. Кэт закатит глаза, чтобы никто не увидел слез, и сделает вид, что ничего не произошло.

 

«Подумаешь, нам всем скоро подыхать», — бросит остальным. И все пойдет своим чередом.

 

Ах да, забыл представиться. Как невежливо.

 

Я Дэн из «Клуба 29». Это коммуна, спрятанная от глаз благочестивых граждан, которым суждено прожить счастливую вечность.

 

Мы изгои, чьи жизни оборвутся до 29 лет.

 

Вообще-то нас зовут Денис, Катя и Филипп, но похожих имен среди членов клуба много, и мы пытаемся выделиться.

 

Согласно историческим сведениям, все произошло в 2045 году. Проект «Инициатива» провалился. А какая задумка! Если бы удалось, наши с вами мозги пересадили бы в роботов, полностью похожих на нас.

 

Зажили бы вечной кибернетической жизнью. Но увы.

 

Опять отвлекся.

 

Эликсир бессмертия российских ученых, о котором впервые заговорили еще в 2018 году, не подвел. Сначала комплекс биологически активных препаратов нового поколения Anti-Aging System в 2030 помог вылечить рак, в 2035 — продлить жизнь до 150 лет, в 2045 — до бесконечности: настолько, насколько запрограммируешь.

 

Повезло тем, кто родился в 1989 — их оказалось больше всего. На них и тестировали. Дарили 300 лет жизни — получите, распишитесь. Самые смелые до сих пор живы.

 

Планета оказалась под угрозой перенаселения. Дабы фиксировать смертность и рождаемость, ввели налог на детей. Материнско-отцовские инстинкты поугасли: в условиях «хочешь реализоваться как родитель — плати» не все захотели продолжать род.

 

Правящие партии приняли закон: новорожденным вводить вакцины в рандомном порядке, чтобы никто не знал заранее продолжительность жизни.

 

Ты можешь быть самым богатым чуваком во Вселенной, но закон есть закон: не повезет твоему сыну или дочери — проживут не больше 29. Выиграл джекпот — забирай 100 или все 300, пользуйся.

 

После того, как вакцину вводят, на стенках шприца-тюбика появляются цифры — дата смерти. Ее набивают в виде специальных символов на руке.

 

Поначалу страшно стало: все-таки такое впервые, диковинно. А потом привыкли. Все лучше, чем не знать, когда твой конец.

 

Вообще жить попроще стало.

 

Есть те, кому отмерено до 29. Мы уезжаем в специальные поселения-коммуны. Живем, как того хочет душа — все равно помирать. Пьем, балагурим, веселимся. Что матерей-то мучить.

 

Кому долго — те в науку идут или в бизнес.


Некоторые ищут вторую половину по принципу «Умрем в один день». Предприимчивые стартаперы даже специальный сервис открыли — Deadvice, там можно найти кого угодно.


Кто-то детям эту дату выводит и не рассказывает, сколько осталось. Но староверов немного: скрываются от правительства и считают себя оппозицией — Кэт из таких. Но потом мать прокололась и перед смертью рассказала, что Кэт отмерено 29 лет.  

 

Как и мне.

 

Все быстро привыкли к нынешнему положению вещей, и к предыдущему опыту поколений относятся с сочувствием. Ну и к нам, конечно, к «Клубу 29».

 

Приятнее осознавать, что у тебя все впереди.

 

У меня же впереди все шансы сдохнуть раньше времени с вонючим мешком на башке и диким сушняком.

 

***

 

Я родилась в странном мире.

 

Одно из первых детских воспоминаний: мама будит ночью. Пробираемся сквозь лес, ветки и грязь.

 

Рядом светят фонарем: не видно, тусклый слишком. Устала, хочу обратно в кровать. Мама берет на руки.

 

Просыпаюсь в палатке. Слышу шум на улице.

 

«Нам пришлось бежать. Но мы выжили. Мы — сопротивление. Помните об этом! Будет непросто. Мы справимся! Я верю!»

 

Понимаю: мы не такие, как все. Становится не по себе. Засыпаю.

 

Мама говорит, хотели как лучше — получилось, как получилось:

 

«Человек возомнил себя Богом, попытался достигнуть вершин. Добраться туда, куда запрещено. Как жили два века назад? Просто и понятно: благодарили за то, сколько отмерено. А сейчас что, где справедливость? Почему решили за Бога?».

 

Меня зовут 104: нам не дают имен. Если поймают, я не должна ничего рассказывать. А значит и знать свое имя не обязательно; мама так говорит.


Я не знаю, что впереди. На месте, где выбили дату смерти, ожог.

 

Младенцы сопротивления делятся на два типа: такие, как я (наша семья присоединилась после моей вакцинации, нам выжигают дату смерти); и есть те, кто рожден вне закона в лагере. Им не вводят лекарство.

 

Мы в бегах. Новые местоположения лагерей постоянно рассекречивают. Тех, кто попался, больше не видим. Возможно, убивают. Или вкалывают вакцину. Или сажают под стражу.

 

Учимся самостоятельно — по обрывкам записей, по рассказам тех, кто с нами в союзе.

 

Сопротивление — последняя надежда. Мы хотим одного: вернуть тот уклад, что раньше. Но нам не дают.

 

Лагерь захватили утром. Никто не знал, что случится — наши люди ТАМ предупреждали о возможных операциях. Не знаю, где это — ТАМ. Мама говорит, надежные люди.

 

Но, видимо, не такие и надежные. Я ничего не вижу и не понимаю. На голову что-то набросили — дышать сложно. Чувствую кожей тепло других людей; нас куда-то везут.

 

Надеюсь, чтобы убить.

 

***

Герман налил стопку коньяка и махом выпил, посмотрев на часы.


«Ну все», — проговорил кому-то вслух.


В квартире тихо: жена Марина уехала с детьми на дачу. Позавчера устроили проводы, вчера решили вопросы с документами. Договорились, что Герман проведет последние часы один; сам так попросил.


«С одной стороны, и хорошо, — размышлял Герман. — С Маринкой душа в душу сколько лет, и детей на ноги поставили, и бизнес, какой-никакой, получился».


Познакомились случайно: она в магазине покупала нано-молоко, дорогущее изобретение генетиков, а Герман оплатил покупку. Так сказать, джентльмен. Очень уж ему приглянулась статная фигура и такой, немного напыщенный, взгляд, как будто бы свысока на всех.


— Мужчина, мне вот это ваше не нужно, — прошипела Маринка.


А Герман только улыбнулся и на свидание позвал — завертелось-закрутилось.

 

Летали по миру, много повидать успели, дом построили, детей выучили. И жизнь текла абсолютно так, как и у остальных: ничем не хуже старались.


«Опять же, — думал Герман. — Я никогда бы не подумал, что умру в 62 года. А так удобно: первые 50 лет беззаботно идут, потом начинаешь как-то осознанно жить, понимаешь, что к чему. Маринка, конечно, стерва», — хлопнул Герман еще стопочку.


Маринке больше повезло: ей еще 20 лет было отмерено.


«Ты там, Гера, веди себя прилично. Я тоже, конечно. Буду книжки читать да за огородом следить… Ну, в общем, давай», — сказала на прощанье.


Строгая такая, безо всяких сентиментальностей.


«Эх, ну что, пора и честь знать», — Герман лег на кровать и приготовился умирать. Закрыл глаза, дышать почти перестал и начал даже засыпать будто бы.


Прошло 10 минут, 20 минут, 30 минут, а Герман все не умирал. Сердце бешено заколотилось: «Делать-то теперь что?», — в панике пролежал на кровати, а ничего не произошло.


Встал, коньяку хлопнул, еще раз на время посмотрел, дату сверил: все точно, 15 августа, 2277 год. А сейчас уже 01:15 отсчитывали часы. Началось шестнадцатое.


«Да что это творится-то!?», — Герман забегал, не зная, к кому ему с этой проблемой идти.


— Марин, … — решил позвонить жене.


— Молодой человек, что вы в нашей квартире делаете?! — гневно прокричала трубка. — Невежливо, между прочим, у мертвого человека телефон красть.


— Марин, да я это, я, Гера! Я не умер! — почему-то перешел он на шепот.


— Гера?... Да как так-то! А ну-ка давай, умирай ложись, что людям скажу? — у Марины в голосе тоже начались нотки паники. — Как-то нехорошо вышло, что ж делать-то?


— Ну я что, специально тебе что ли! Я уж все, лег лежу, а никак. Может я чего неправильно делаю? — расстроенным голосом проговорил Герман.


— Ты мне эти шутки брось! Одевайся, такси вызывай да дуй к доктору! — нашла выход жена.


— Ладно, не кричи только так, а то еще дети услышат, поеду я и правда, только утром уже, пережду, мож оно… — решил Герман.

 

Таксисту было все равно, но Герман в целях конспирации надел шляпу.


— Сделаем в лучшем виде, — парировал парень за рулем и включил музыку погромче.


Пока ехали, Герман все не мог понять, как с врачом объясняться. Может не умереть вовремя — какое государственное преступление.


«Так что же получается, я теперь дивергент! Батюшки светы!», — почти вслух проговорил Герман да вовремя замолчал.


В окружении таких случаев не было. Все шло по часам: умирали тогда, когда предначертано.


«Вот угораздило же!».


В больнице пахло невкусным. Медработница на ресепшене уточнила, по какому вопросу требуется врач.


— По личному, — проговорил Герман сквозь зубы.


— Мужчина, здесь все по личному, болит-то что? — медперсонал не изменился за последние столетия.


— Я не умер, — еле слышно прошептал Герман.

 

— Что? Вы громче можете сказать? — опять возмутилась медработница.


— Ды не умер я, елки-палки, что не ясного-то! — закричал Герман.


— Мужчина, вы в своем уме? Вы орете-то так чего? Ну не умерли и не умерли, подумаешь, сейчас организуем — кабинет 1206, — хмыкнула женщина.

 

Врач Евгений Иванович проработал ровно 30 лет здесь, в больнице. Ему оставалось 20 лет до пенсии и еще 20 до конца жизни. Ему нравилось, что судьба предрекла ровно 90 лет. Красивое такое число и большое.


— Здравствуйте, я по делу тут к вам, — приоткрыл кабинет Герман.


— Проходите-проходите, с чем пожаловали?


— Я это… Как сказать… Ох, не знаю даже… — лоб Германа покрылся потом, а сердце бешено застучало. — Не умер я. Вот что.


— Голубчик, смешная шутка, а теперь к делу, — не воспринял слова сумасшедшего пациента Евгений Иванович.


— Вот, смотрите, — показал дату смерти Герман.

 

Таких случаев — один на миллион. Больного изолируют от общества, а доктор, к какому он обратился, должен такую тайну не разглашать и за больным присматривать. То есть в это специальное учреждение ездить раз в неделю, как по часам.


«Ой, что будет-то теперь! Это мне никому не скажи из домашних, но как-то добирайся. А это ж не ближний-то свет. Вот надо было выходной взять, думал же», — злился Евгений Иванович.


— Так, сидите здесь. Я сейчас специальную машинку за вами вызову, и вас повезут в закрытую лечебницу. Проблему решим, не нервничайте. Я тоже нервничаю — у меня вы первый такой, — выпалил доктор и убежал звонить.


***

 

В машине Герман прислонился лицом к стеклу и рассматривал прохожих.


«Да уж, учудил, так учудил… Что же будет? А вдруг все-таки дивергент? Мамочки мои! Лучше бы помер, как все люди, так нет надо же было», — сокрушался он.

 

Машина подъехала к кирпичному зданию. Как гласила выцветшая вывеска, Германа привезли к областной больнице. По высокому забору и общей обшарпанности стало понятно: место не самое популярное.

 

— Куда идти-то? — спросил Герман мужчину, который его сопровождал.

 

— Разговоры прекратите, — ответил тот ледяным тоном.

 

«Как робот какой-то разговаривает. Никакой вот душевности нет в человеке. Будто я тут целыми днями разгуливаю», — закручинился Герман.

 

— Вот ваша группа — вперед и налево, в открытый кабинет, — отрапортовал дальнейшие действия бездушный к проблеме Германа провожатый.

 

Кабинет тесный. Без окон. В центре — четыре стула. На одном сидела женщина в белом халате, на двух других — парень лет тридцати с виду и совсем юная девушка. Оба молчали.

 

— А, вот и вы. Герман, меня зовут Алиса Львовна, это — Денис и Таня, — подошла женщина к Герману. 

 

— Я не Таня, я 104-я, — возмутилась девушка.

 

— Ну тогда я не Денис, а Дэн, — усмехнулся парень.

 

— Ага. А я это, Герман. Здрасти. Я не умер, и меня сюда. Это, наверное, тут дивергентов содержат, да? А что делать-то будут? А жене я могу позвонить? Там с детьми связаться, раз уж я это…

 

— Герман, вы присядьте.

 

Алиса Львовна как-то неприятно надавила длинным ногтем на германово плечо, подталкивая его к стулу.

 

— Ну что же, все в сборе. Господа, мы все здесь не случайно. Похоже, наша лаборатория, да что там лаборатория — человечество — на пороге чего-то нового. Вы трое — часть экспериментальной группы, над которой работала наша команда. Как вы там, Герман, сказали?

 

— Чего я сказал?

 

— Ну что содержим мы тут…

 

— А, дивергентов содержите.

 

— Вот можете так и считать. Но не в плохом значении этого слова.

 

— Ха, смешно задвигаете, — заявил Дэн.

 

— Денис, я имею ввиду, вы все — особенные.

 

«Ой, как нехорошо-то вышло. Маринка небось захочет быть особенной. А как я потом буду пояснять? Ну, а с другой стороны, я же не виноват», — пытался логически размышлять Герман.

 

— Вы такую паузу выдержали, слишком академическую. Этого, — кивнул Дэн на Германа, — на тачке небось привезли, с эскортом. Чистенький весь, с иголочки. А мы с этой, — переместил он взгляд на девушку, — с мешками на бошках прибыли. Да, как там тя, 104-я? Так что давайте, карты на стол, Алиса, гыыыы, Львовна.

 

Девушка — 104-я или Таня, Герман никак не мог разобраться, — кивнула.

 

— Итак, я возглавляю научно-исследовательскую группу «3045». Наша задача — отслеживать мутации генов у вакцинированных.

 

Некоторым младенцам мы вкалываем другое лекарство. Впоследствии оно может подействовать — и вы, как сейчас, не покинете наш мир в назначенный срок. Либо нет — тогда, как и положено, умираете в назначенный час.

 

— Слушай, тут я лишний. Умру в 29, мне 27 — еще два положенных года в запасе.

 

— Ты должен был умереть сегодня. Как и все здесь; у тебя специально стоит неверная дата, — ухмыльнулась Алиса Львовна.

 

— Да вы гоните!

 

— С твоего позволения, продолжу. В вашем случае что-то пошло не так. Нам нужно выяснить, что именно.

 

— Лагерь. Как вы отследили лагерь? Где все остальные? — голос девушки задрожал.

 

— Все просто: вам вшили чип.

 

— Твою мать!

 

— Денис, я бы попросила, — перешла на официальный и неприветливый тон Алиса Львовна. — Теперь, когда все формальные вопросы выяснили, медсестры проводят вас в номера. Да, у нас здесь не лечебница — комфортные условия и вкусная еда. Отдыхайте!

 

***

 

Через месяц Герман привык. Оказалось, за ветхим корпусом располагались два сносных здания.

 

Еда и напитки вправду были ничего, разрешалось брать, сколько хочется. Вечером показывали кино: и новинки, и совсем старое. Номера уютные, с видом на сад. Гулять разрешалось везде — территория позволяла.

 

Герман, в основном, лежал у бассейна и читал газеты. Было интересно подглядывать за той жизнью, которая текла за стенами больницы.

 

«А Маринка-то небось думает, розыгрыш. Хорошо, перед людьми ей не стыдно: умер, все как полагается. Ой! А тела-то не было!» — Герман сам не понял, почему это открытие не пришло за столько дней. «Ну она подумала, тело кто украл. Или я все сам решил. Заранее».

 

В остальном никаких потрясений в сытой жизни Германа не было. Ему, с какой-то стороны, даже нравилось: сходишь утром на процедуры — весь день в твоем распоряжении.

 

— Красота! — крякнул он.

 

— Как? Когда? Ей же… Черт....

 

Герман увидел, как Дэн переговаривается с какой-то стриженной темненькой девушкой.

 

«Новенькая, красивая такая, худощавая. Тоже из наших. Дивергент, во как!» — понравилось Герману слово.

 

— Она сразу… Я рядом была. Мне жаль. Так жаль, — девушка попыталась обнять Дэна, но тот оттолкнул ее.

 

— А ты чо пялишься?! — увидел, что их подслушивают Дэн, пролетев мимо Германа куда-то в корпус.

 

— Свободно? — обратилась темненькая собеседница.

 

— Конечно, это же не мой личный лежак, так что вы располагайтесь. А я же ведь не пялился. Я услышал знакомый голос. Мы, как нас сюда поместили, не общались почти. Все по разным нумерам да процедурам.

 

— Отец, ты же не на курорте! — заулыбалась темненькая. — Меня Леной зовут; тоже, как вы, особенная. Чипированная. Чтобы от хозяина не убежала. Ты, это, Дэна щас не трогай. Я ему про Кэт рассказала…

 

— А что, собственно, за Кэт?

 

— Его возлюбленная. Ну они, конечно, так не считали. Плевались всегда: «Вы что, у нас несерьезно». Но я-то видела, как они друг к другу относились.

 

— Ее тоже привезли сюда?

 

— Отец, ты не шибко смышленый. Умерла она!

 

— Ааааааа, сочувствую, конечно. Ну она же вовремя, да? Ожидаемо?

 

— Нет, на два года раньше. Ее мать из староверов. Наверное, напутала с датами.

 

Помолчали.

 

— Слушай, всерьез думаешь, тебя исследуют? Думаешь, научное открытие грядет? Ты вроде не молодой уже, голова-то должна работать!

 

— Слушайте, вы вот врываетесь в мое личное, так сказать, пространство. И еще оскорбляете. Не очень мне это нравится.

 

— Ладно, остынь, — перешла на шепот Лена. — Мы с Дэном и 104-й готовим побег. Ты в деле?

 

— Чтооооооооооо????

 

— Да не кричи ты так! Тут везде уши!

 

— Ды а… Ды я… А… Зачем все это, не пойму?

 

— Смешной ты, отец. Думаешь, подержат да домой отправят? Выкинут как отработанный материал.

 

«Алиса Львовна такая женщина вроде солидная. Не соглашайся! Подпишешься на авантюру. Ты итак вон кто оказался — черти что! А бежать куда? К Маринке бежать? Ну его», — решил Герман отказаться и сказал почему-то «Да».

 


***

«Сегодня ночью из психиатрической лечебницы на Станковском шоссе была совершена попытка побега.

Четверо пациентов хотели проникнуть за ворота. Среди них староверка из недавно обнаруженной общины. 

Но этого сделать им не удалось. Один из задержанных был пьян и оказывал сопротивление.

"Всех не обманите, мы победим", — кричал он.

Все возвращены обратно в палаты.

Мы будем держать вас в курсе событий. А пока к другим новостям».

 

Автор: Анна Неретина